НЕГРИТЯНКА



  Больше года сидел я без работы. Кому нужны музыканты? Сперва подрабатывал в ресторанах. Потом прогнали – конкуренция. Ушел на кладбище. Та же история, а кушать хочется. В грузчики подался - все не то, хоть и деньги платят шальные.

  И чуть было совсем не одичал, когда объявился в Орле друг один, нагрянувший из Москвы. Встретились случайно, на улице, причем он первым меня узнал. На радостях купил в ларьке по бутылке пива и пригласил на работу: в круиз по Волге. А я долго и не думал.
  Собирался тщательно. Скрипку как главную ценность в футляр уложил, в небольшой дорожный чемодан накидал белья, да и поспешил на поезд.
  В Москве меня встретили два парня — большие, с бритыми затылками. Усадили в машину и куда-то повезли. Говорить было не о чем. В окнах престижного зарубежного авто мелькали серые московские улицы, из динамиков гремела музыка, а парни меланхолично жевали жвачку.
  Потом Москва кончилась, и за окнами побежали загородные пейзажи. На теплоход меня погрузили только к вечеру. Кругом огни, приторная вонь прибрежной воды, гуляющие пары… Потом меня осмотрели.
  - Я музыкант, - безнадежно твердил я, раздеваясь в кабинете у судового врача.
  Тот был пьян, со мной не разговаривал и осматривал весьма тщательно, отпустив лишь через два часа.
  Работа началась на следующий день. Нас, облаченных в блестящие фраки, выгнали на верхнюю палубу, усадили в офисные кресла и велели играть. Партитура Рахманинова, люди все незнакомые, а перед нами, в специальной ложе на капитанском мостике, средних лет человек с лоснящейся кожей, пресыщенным, ленивым взглядом и изумрудной девушкой с льняными волосами. Для них мы и играли. Позже объяснили нам, что круиз «заказан». Важный человек отдыхает, и мы должны ублажать его слух столько раз на дню, сколько он пожелает.
  Днем позже в каком-то причале догрузили к нам танцовщиц. Отныне мы играли, а они выдумывали вариации на тему классики, виляя крутыми бедрами в блестках разных цветов. Так пролетела неделя…
  Лежал я на койке в своей каюте к ночи ближе, когда «важный человек» успокоился в своих апартаментах и отпустил нас. Сон не шел, сквозь кругляк иллюминатора подрагивали первые робкие на синем небосводе звезды, когда в дверь тихо поскреблись. Весь обратившись в слух, лежал я поленом на койке, упрекая себя в том, что забыл закрыть каюту. Дверь приоткрылась, и в нее проскользнула легкая тень. Не успел я опомниться, как ко мне прижался кто-то горячий, чьи-то губы нашли мои и с силой прижались к ним.
  - О, русский… Лублу тьебя, лублу…
  Это была негритянка, француженка Элен, лишь три года назад перебравшаяся в Лион из Сенегала и недавно прибывшая в Россию. Фигурой Элен выделялась, и многие смотрели на нее с восхищением. На теплоходе работала она танцовщицей, неделю маялась танцами, и что было ей в этом радости, я не понимал. Пробыла она у меня до утра. На прощание поцеловав еще раз, ушла, сказав кое-как по-русски, что вернется еще. А во мне будто что-то взорвалось. И играл я по-иному, и теперь смеялся вместе со всеми, когда «важному человеку» хотелось, чтобы кто-нибудь из оркестра разделся догола и бросился в воду.
  А Элен приходила ко мне каждую ночь. Было стыдно в основном оттого, что в свете дня я плохо узнавал ее ночную, а помнил лишь легкую тень, шмыгающую в дверь моей каюты, терпкий ландышевый запах ее разгоряченного тела, жаркие объятия и поцелуи…
  Еще спустя неделю контракт мой закончился. Мне заплатили, и последние три дня круиза я доживал пассажиром, не играя больше на палубе в клоунском фраке, не заискивая перед «важным человеком». Из прежней каюты меня выселили, но ноги приводили меня по привычке туда. Подолгу стоял я перед дверью в каюту, занятую теперь кем-то другим, вспоминал, ожидая Элен, в которую успел влюбиться, и думал, как скажу ей о том, что мучило меня все эти дни, что непременно женюсь на ней ради ее жаркой любви...
  Негритянка Элен не приходила, и лишь в последний день, когда до пристани оставалось ходу не более десяти минут, спустился я к своей каюте. Постоял перед дверью, снова думая о чернокожей красавице, и вдруг, не владея собой, распахнул дверь.
  Внутри было темно и, казалось, безжизненно, если бы не жаркие слова:
  - Лублу, русский, лублу…
  Десять минут спустя я сошел на пристани. И больше никогда не бывал в круизах.

13 сентября 2004, 22:00  1713

Комментарии

Реклама

Ещё из раздела
"Женский взгляд"